December 24th, 2015

Отпуск июнь 2015

Дмитрий Быков о 90-х

Девяностые годы я не любил. Тошное было время. Все шло куда-то не туда, а куда пришло – все мы увидели в нулевые.
Вместо свободы был произвол, вместо культуры – презентации, вместо бизнеса – олигархия, а вместо работы – пиар. Обо всем этом можно было говорить вслух, что утешало слабо. В
политике была сплошная склока, что развлекало, но плохо. Правда, открылись границы, и в мире мы всем были интересны, хотя в этом интересе был оттенок снисходительности и даже брезгливости.

Был еще один существенный минус – убивали на улицах, а в бизнесе выживаемость вообще была ниже, чем на Гражданской войне. Это, собственно, и была гражданская война, только без граждан, за бабки. Тех, кто в бизнес не совался, не трогали, хотя за людей не считали.
У братков бывали, конечно, внезапные пароксизмы человечности, но в целом шла, как выражался Окуджава, паханизация среды.
Со всех экранов хлестала пошлость, блатняк лился из динамиков, везде торговали паленым, а тех, кто сомневался, негодовал и не вписывался, обзывали совками и детьми Шарикова.
Нефть стоила дешево, армия разбегалась.
Collapse )
Нефть падает и будет падать, если не случится ядерной войны, в результате которой она может, конечно, подорожать, но воспользоваться этим будет уже некому.
Мы разругались со всеми бывшими республиками и надежно дружим только с Чечней, ибо за этой дружбой стоят самые твердые, абсолютные ценности в надежном эквиваленте.
Наш лидер острит про одно место. Культуры нет, кооперативов тоже. Перестрелки становятся буднями. Олигархи живут по закону, но в Лондоне.
Армия не разбегается и постоянно тренируется, частью за границей. В качестве идеологии неофициально принят мистический вариант национал-социализма с поправкой на коррупцию как главную духовную скрепу.

Девяностые были проклятыми, кто спорит, но они были лучше. И не потому, что была надежда, а потому, что население еще по советской памяти отделяло черное от белого и верило, что может жить иначе. Сегодняшнее население заслуживает всего, что с ним происходит.
Заслуживает оно и худшего и не вляпалось в это худшее только потому, что милосердие Божье бесконечно. Так, по крайней мере, говорили нам в девяностые годы те немногие священники, которым еще верили. Теперь не верят.
Collapse )
Отпуск июнь 2015

Алексиевич: "Есть мой путь, и я иду этим путём"

Алексиевич: "Есть мой путь, и я иду этим путём"
Collapse )
Д.К.: Вы считаете, что существует коллективная правда, коллективная действительность?
С.А.: Ну, я думаю, что есть правда как бы времени, которую принято считать правдой. Но это тоже относительно: одно принято считать правдой в России, другое принято считать правдой в Америке или Англии. Люди все-таки с одной стороны разделены, а с другой стороны есть некая правда времени. И есть правда человека – его личная правда, его маленькая история. И вот из всего этого появляется большая история.
Collapse )
Д.К.: Не кажется ли вам, что критически писать о событиях в России вам легче, потому что вы живете в Беларуси?
С.А.: Дело в том, что то, чем я уже почти 40 лет занималась, - я писала историю утопии, вот этой красной утопии, красной империи, которая властвовала почти 100 лет. Я ездила не только по России, но и по Украине и Казахстану – по всему тому пространству, что недавно было Советским Союзом. Конечно, больше всего по России, потому что в России этот эксперимент дошел до конца.
Если в Беларуси время как бы остановилось, – мы еще живем в условиях смеси социализма и, даже не знаю, императорского такого президентства, - то в России абсолютно чистый эксперимент доведён до конца. Остался красный человек после красной империи. И вот это промежуточное состояние, когда он шарахается то в религию, то готов шарахаться в фашизм, милитаризм. Там легче проследить происходящие процессы. У нас иначе – мы как бы живем все еще в полусоветском времени.
Вот этот красный человек, когда вышел из лагеря, оказалось, что у него нет навыков для этой новой жизни. И конечно, он опять отказался от свободы и вернулся в то, что он знал – милитаризм, рабство – все то же самое
Д.К.: Как вы думаете, почему так произошло в России после периода, когда создавалось впечатление, что эта страна становится более открытой и демократичной?
С.А.: Об этом очень хорошо у Шаламова есть. Шаламов, который просидел 17 лет в лагерях, и лучший, я считаю, писатель ХХ века. Его "Колымские рассказы" - великое произведение. У него есть такая фраза, что лагерный опыт развращает и палача, и жертву. Я думаю, что нельзя выйти из лагеря – того лагеря, в котором мы жили почти 100 лет, – и быть свободными сразу. Свобода - этот не швейцарский шоколад или финская бумага, или "Бентли", которые у нас сейчас по улицам ходят. Свобода – это состояние, навыки жизни, которых у нас абсолютно нет.
Мы были наивные в 90-е годы, когда думали, что вот не будет коммунистов, – и мгновенно будет та новая другая жизнь, и мы будем свободными. Оказалось, что идти к свободе – это путь, долгий путь. Вот этот красный человек, когда вышел из лагеря, оказалось, что у него нет навыков для этой новой жизни. И конечно, он опять отказался от свободы и вернулся в то, что он знал – милитаризм, рабство – все то же самое. У меня последняя книга так и называется – "Время секонд-хенд".
Д.К.: А можно ли было избежать этого явления?
С.А.: История не любит сослагательного наклонения. Всё произошло уже. Но мне кажется, что большую ответственность несёт элита, которая во время коммунизма хорошо сидела на кухне и мечтала. А когда пришлось строить новую жизнь, оказалась совершенно неспособна – не имела ни идей, ни знаний, как это делать, как объяснить народу. И сама не знала путей, по каким и как идти. Рядом с нами есть Польша, есть Прибалтика, которым удалось избежать того, что происходит в Беларуси и России. Видимо, там другая историческая память, другие ментальные навыки. Здесь этого не было.
Collapse )