August 18th, 2019

а не их!, Мой

Натан Щаранский: как быть маленьким и при этом чувствовать себя большим.

Автор: Майя Гельфанд
Натан Щаранский: как быть маленьким и при этом чувствовать себя большим. Интервью по субботам
405 дней в карцере. 9 лет заключения. 12 лет разлуки с семьей. Этот человек прошел через то, что нам даже сложно представить. Он не сломался, не стал предателем и не изменил своим убеждениям. Он стал кумиром и образцом для подражания для миллионов людей, и остался верен себе. Натан Щаранский – о своей жизни, о своей правде и своей любви.
Collapse )
- Вы идеалист по натуре?

- Я верю, что свобода зависит от тебя. Если ты хочешь быть свободным, ты им будешь. Можно даже в тюрьме быть свободным. А если ты не ценишь это, то даже находясь в самой свободной стране, ты будешь чувствовать себя рабом.

- А что для вас свобода?

- Свобода – это возможность жить в соответствии со своими убеждениями. То есть говорить то, что думаешь, и делать то, во что веришь. Сломать человека физически можно очень быстро, поверьте мне. Это от тебя не зависит, физические силы ограничены. А вот сломать дух – это уже сложнее. Это уже вопрос выбора. Оставаться внутренне свободным, продолжать верить в свои убеждения, бороться за них – это зависит только от тебя.

- Когда перед вами встал такой выбор, вы, очевидно, выбрали свободу?

- Я часто задавал себе этот вопрос. Какова моя цель: выжить любой ценой или остаться верным своим убеждениям? Я выбрал последнее. Я должен был дать ответ самому себе. Ведь у меня был очень простой выбор: заявить публично, что я был не прав, покаяться и закончить свои мучения. В тюрьме намного легче, чем в повседневной жизни, осознать, что такое свобода, и в чем подлинные ценности.

- И в чем они?

- В том, что твоя жизнь на самом деле намного больше, чем пятьдесят, шестьдесят или пятнадцать лет, которые тебе отведены. В перспективе тысячелетия это не имеет никакого значения. Ну какая разница, расстреляют тебя сейчас или через пятьдесят лет? Имеет значение только то, насколько ты полноценно проживешь эту жизнь и насколько то, что ты делаешь и говоришь, соответствует твоей вере, твоей правде. Поэтому в тюрьме ощущение глубины и свободы дается намного острее и полнее, чем в обыденной жизни.

- Девять лет в тюрьме и девять лет в правительстве – где сложнее было?

- Нет никакого сравнения! В правительстве, конечно, было намного тяжелее. С точки зрения внутренней свободы. В тюрьме ты просто говоришь "нет" КГБ, и все, ты выполнил все свои обязательства. А в правительстве ты каждую минуту должен идти на компромиссы. И нужно решать: изменяешь ты своим принципам или готов смириться с чем-то ради общего блага? И поэтому я дважды покидал правительство, когда понимал, что не могу пойти против убеждений.

- Откуда вы черпали силы, когда были в тюрьме?

- Из собственных убеждений. Я прожил двадцать четыре года как обычный советский человек: без свободы и без самоидентификации. А в тюрьме я вдруг обрел и то и другое. И я был счастлив этим. Возвращаться назад я не хотел. А что будет дальше – не загадывал.

- А были люди, которые сломались и пошли на сделку с КГБ?

- О, да. Мое дело вел полковник Володин, который специализировался на диссидентах. А всего, кстати, было семнадцать следователей, которые пытались накопать на меня достаточно компрометирующего материала. За несколько лет до этого был известный процесс Якира и Красина. Это были знаковые фигуры в диссидентском движении. Их арестовали, и полковник Володин предложил им сделку: взять на себя вину и получить за это освобождение. И, действительно, они пошли на это предложение, устроили пресс-конференцию, где покаялись в своих заблуждениях и за это получили очень мягкое наказание в виде ссылки. Их предательством диссидентское движение, по сути, было парализовано на несколько лет. А сами они закончили жизнь очень плохо: один спился, а другой уехал в Париж и постоянно каялся перед теми, кого предал. И поэтому, когда полковник Володин напомнил мне о них со словами: "Вот они были герои, и все равно сломались, а ты кто?" Я ответил ему: "Чтобы не каяться дважды, я не буду каяться вообще".

- А как не сойти с ума в одиночке?

- Одиночка – это не проблема, я провел там много времени. Настоящая проблема — это карцер. Это холод, голод, три стакана воды и три куска хлеба в день. Это очень маленькая темная комната, в которой ни мебели, ни одежды, ничего. Карцер – это вообще-то способ изоляции особо опасных преступников, которые представляют угрозу для сокамерников. По закону в карцере нельзя держать человека больше пятнадцати дней, потому что это отрицательно влияет на его психику. Я там провел четыреста пять дней.

- Четыреста пять?

- Да.

- А вы считали?

- Конечно. Это был единственный способ сохранить ясность ума. Я должен был постоянно думать о том, что я веду важную историческую борьбу не за себя, а за свободу. С другой стороны, я для себя решил, что буду смеяться над ситуацией, над охранниками, над собой. Нужно было найти что-то, что доставляло мне удовольствие. Во-первых, это были шахматы, которые буквально спасли меня. Я сыграл тысячи партий в голове, я анализировал позиции, вспоминал, как проиграл партию на универсиаде, и пытался найти усиление.

- Нашли усиление?

- Да, нашел. Это заняло много дней, но в конце концов я понял, в чем была моя ошибка. И, кроме того, в камере я, наконец, смог петь. Я с детства обожал пение, но никто не ценил мой талант. В карцере я мог спеть, сколько мне вздумается. И несчастные охранники были вынуждены слушать сионистские песни на иврите, которые я кричал во всю мощь своих легких. Ну, и ко всему прочему, я очень любил рассказывать моим вертухаям антисоветские анекдоты.
Collapse )
а не их!, Мой

Жванецкий август 1991 Отцу от сына

2019 год, середина августа. «Огонек» позвонил любимому автору — узнать, какие у него ощущения от происходящего вокруг нынешним летом. Классик в ответ прислал письмо, написанное 28 лет назад. И сразу многое вспомнилось, и кое-что стало понятным…

Михаил Жванецкий
Эммануилу Моисеевичу Жванецкому

от сына

Ну, что ж, отец. Кажется, мы победили. Я еще не понял кто. Я еще не понял кого. Но мы победили. Я еще не понял, победили ли мы, но они проиграли. Я еще не понял, проиграли ли они вообще, но на этот раз они проиграли.

Помнишь, ты мне говорил: если хочешь испытать эйфорию — не закусывай. Это же вечная наша боль — пьем и едим одновременно. Уходит втрое больше и выпивки, и закуски.

Здесь говорят об угрозе голода. Но, если применить твое правило, голода не будет. Все будет завалено. А пока у нас от питья и закусок кирпичные рожи лиц и огромные животы впереди фигуры, при которых собственные ноги кажутся незнакомыми.

Так вот. В середине августа, когда все были в отпуске, и я мучился в Одессе, пытаясь пошутить на бумаге, хлебал кофе, пил коньяк, лежал на животе, бил по спинам комаров, испытывал на котах уху, приготовленную моим другом Сташком вместе с одной дамой, для чего я их специально оставлял одних часа на три-четыре горячего вечернего времени, вдруг на экране появляются восемь рож и разными руками, плохим русским языком объявляют ЧП, ДДТ, КГБ, ДНД...

До этого врали, после этого врали, но во время этого врали как никогда. А потом пошли знакомые слова: «Не читать, не говорить, не выходить. Америку и Англию обзывать, после 23 в туалете не ...ать, больше трех не ...ять, после двух не ...еть». А мы-то тут уже худо-бедно, а разбаловались. Жрем не то, но говорим, что хотим. Даже в Одессе, где с отъездом евреев политическая и сексуальная жизнь заглохла окончательно,— встрепенулись. И встрепенулись все! Кооператоры и рэкетиры, демократы и домушники, молодые ученые и будущие эмигранты.

Слушай, пока нам тут заливали делегаты, депутаты и кандидаты, мы искали жратву, латали штаны, проклинали свою жизнь, но, когда появились ЭТИ, все вдруг почувствовали, что им есть что терять. Не обращай внимания на тавтологию, в Одессе это бич. Слушай, я такого не видел. По городу ходили потерянные люди. Оказывается, каждый себе что-то планировал. Слушай, и каждый что-то потерял в один день. Вот тебе и перестройка, вот тебе и Горбачев.

Одна бабка сказала: «А я поддерживаю переворот. Масло будет». Ее чуть не разорвали...

— Масла захотела! Она масла захотела! Ты что, действительно, масла захотела?! Вы слышали, она масла захотела!

— Кто масла захотел?

— А вон та, в панаме.

— Это ты, бабка, масла захотела?

— Она, она.

— Иди, ковыляй отсюда. Масла она захотела!

А настроение было хреновое, отец. Я затих. Опять, думаю, буду знаменитым, опять в подполье, если не глубже. А твой проклятый солнечный город у моря и в мирное время отрезают ото всех киевским телевидением. Ни одной новой московской газеты, ни одной передачи, а тут вообще, всюду радио и из каждой подворотни: «...запретить, не ходить, не ...ать, не ...ить».

Михаил Жванецкий о южных ночах, и не только
Так что сижу — жду звонка. Звонит наша знаменитая певица, ты уже ее не знаешь, отец. Перелезла она через забор своего санатория, и пошли мы с ней на пляж «Отрада». Жара. Народу полно.

«Эй,— кричит она,— вставайте. Вы что, не знаете, что чрезвычайное положение?» Все сказали: «Не знаем». А кто-то сказал: «Знаем». А кто-то сказал: «Нам вообще на это дело...» А кто-то даже головы не поднял.

— Вы что, с ума сошли?— закричала она.— Это я, Пугачева! Вставай, народ!

Тут их всех как ветром собрало.

— Ты смотри,— закричали они,— Алла Борисовна! Сфотографировать можно?

— Давай,— закричала она,— только с этим, со Жванецким давай.

— Давайте,— закричали тридцать фотографов.— А автографы можно?

— Нет,— сказала хитрая певица,— это плохая примета.

Никто не понял, но все согласились.

— Чрезвычайное положение, все запрещено,— вскричала она,— поэтому мы все сейчас пойдем на другой пляж. Сколько нас здесь?

— Человек пятьсот.

— Мало. Еще давай. Митинги запрещены, но у нас не митинг, а демонстрация. Что будем делать, если нас арестуют?

— Перебьем всех,— радостно ответила толпа.

— Тогда пошли на другой пляж. Там еще людей соберем.

Все пятьсот с фотографами и детьми пошли на соседний пляж, там присоединилось еще пятьсот.

— А теперь все в воду,— закричала певица,— как на крещении.

— Сейчас я разденусь,— крикнул один.

— Не раздеваться! Кто в чем. Чрезвычайное положение.

И все вошли в воду. Пятьсот и еще пятьсот и запели: «Вихри враждебные веют над нами», и запевалой была она, и они были хором. А я на берегу проводил летучий митинг-беседу с теми, кого интересовало, что такое ЧП, ДП, КГБ, КПУ.

— А теперь,— сказала Алла опять гениально,— вы все останетесь здесь, а мы пойдем.

И мы пошли. А из всех щелей Одессы дикторы Всесоюзного радио шипели: «...запретить, сократить, наказать, посадить». Настроение у нас стало прекрасным. Мы были, наконец, вместе со своей публикой, и мы не знали, мы не знали, мы, к стыду своему, не знали, что в Москве народ вышел против танков.

Представляешь, отец, когда ты жил, люди боялись анекдотов, когда я жил, люди боялись книг, теперь, когда живут они, они не боятся танков. Вот что значит людям есть что терять.
Тавтология наш бич.

В общем, когда в Одессе так все плавно шло в пропасть, в Москве начались загадки. Те восемь побежали, не потерпев как следует поражения. Они поехали к тому, кого свергли, жаловаться на провал. Но он их не принял. Он сидел в заключении, окруженный крейсерами, и не мог выйти. Он, оказывается, был здоров.

Он не то что не принял заговорщиков, он их послал по-русски, и они сидели в приемной, как побитые курицы вместе со своими танками и самолетами. Он сказал: «Почините мне телефон немедленно». Они тут же ему починили. И он разжаловал их всех по телефону, чтоб не видеть их в глаза, хотя ближе них у него никого не было.

— Пусть теперь никого и не будет,— сказал он и пошел к врагам, раскрыв объятия.

Враги встретили его как родного. А хуже друзей у него никого не было. И к нам приехал совсем другой человек. Уже четвертый президент за последние полгода. Сейчас это решительный, твердый, неумолимый, даже слегка кровавый демократ. Никто не знает, что он делал эти три дня. Про его друзей знают, кто чем занимался до мелочей. А что делал он — не знает никто. Но мы его безумно любим, потому что и так нет продуктов, топлива и одежды, еще его не будет, такая скука зимой будет, вообще помрем.

Тот второй, что его заменил, покрепче, но не умеет выражаться, не сообразив. Наш выражается запросто. Не думая. Спроси его: «Как вы относитесь к указам предыдущего?» — «Я пришел в семь утра»,— скажет он...

Ни на один вопрос не отвечает, хотя смотрит приветливо, чем и завоевал всеобщее уважение. А тот, который завоевал всеобщую любовь, крепко думает. Это видно. И выражается, хорошо подумав, чем уже навлек на себя и на всех нас огромные неприятности.

Но это все неважно, отец. Мы сейчас все кайфуем!

Во-первых, мы разбились по республикам окончательно. Хотя у нас единое экономическое, политическое, полуголодное и больничное пространство, но на этом пространстве нет ни хрена и не ходят поезда. Самолеты преодолевают это пространство, стараясь не садиться. Но мы сейчас все разбились по республикам. Все выставили таможни. Потому что в одной республике нет мяса, в другой нет рыбы, в третьей нет хлеба. И мы хотим знать, где чего нет, и хотим это положение закрепить.

Теперь кто в какой народ попал, тот там и сидит. Назначили туркменом — так уж будь здоров. И кто в какой строй попал, там и сидит. Кто вообще в капитализм, а кто и в первобытнообщинный.
Все с трудом говорят на родном языке, у каждого своя армия с пиками, мушкетами, усами и бородой. Дозорные сидят на колокольнях. Как с соседней территории увидят войско, кричат вниз, машут флагами и пускают дым. Коней нет, волов нет, техники нет, поэтому войска идут пешком долго, пока дойдут. Но говорить им: какие вы отсталые — нельзя. Очень обидчивые. Уж как стараются их не обидеть, все равно обижаются и пики мечут во врагов. Но это скорее весело, хотя очень плохо.

Да, забыл тебе сказать, отец. Помнишь, ты все бегал на партсобрания, а по ночам тайно делал аборты? Так вот этого теперь нет. Нет, аборты есть. А этой больше нет. Ты ее помнишь как ВКП(б)... Нету! Разогнали... Помнишь, если раньше у кого в толпе был суетливый взгляд — это были мы. Теперь это они. Коммунистическая партия большевиков, о необходимости которой говорила вся страна, попряталась.

Помнишь, среди помоев и дерьма стояли здания с колоннами, а впереди Владимир Ильич показывал рукой в разные стороны и подмигивал левым глазом в птичьем помете: «Правильной дорогой идете, товарищи». А на указательном пальце сидел какой-то мерзавец из голубей и дискредитировал направление окончательно. Теперь ВКП(б) выезжает из этих колонн, Ильич выезжает из Мавзолея, и они вместе переезжают на новое место... Опять тавтология... Умоляю!.. Да... Так они переезжают на какое-то кладбище в Ленинграде.

Да! Совсем забыл. Ленинграда-то больше нет! Слушай! Как мы все проголосовали. Еще до ППП. Я буду сокращенно писать, чтоб тебя не утомлять. ППП — это Провал Попытки Переворота. ГППП — это Герой Провала Попытки Переворота. УППП — это Участник Провала Попытки Переворота.

Так вот, еще до ППП мы все ка-ак проголосовали — хотим Санкт-Петербург.

Ну, ты когда-нибудь думал, что кто-нибудь из нас доживет?! Все большевики взвыли. Как?! Кровью и потом, блокадой умыто. Они до сих пор хвастаются потерями. Но на самом-то деле они понимали, что в это название никакие райкомы не помещаются: «Санкт-Петербургский обком ВКП(б)». Я пишу ВКП(б), чтоб тебе легче было понять. Она теперь была КПСС. Слушай, как безграмотно: «Она теперь была КПСС». Мой учитель Борис Ефимович Друккер переворачивается в гробу.

А кто вам виноват? «СССР — СЭС — КПСС». Не дай бог произнести — со всех дворов кошки сбегаются, думая, что их накормят. Мы тоже, папаня, сбежавшись на это пс-пс-с-с, ожидали семьдесят четыре года. Мне Генрих рассказывал. У них во дворе Берта чистила рыбу. Все коты сидели вокруг. Вдруг одноглазый по кличке Матрос так мерзко взвыл «мяу»!

— Ша,— сказала Берта,— это пустой разговор... Так и мы с КПСС.

Так интересно, как стало, не было никогда.

Жить этой жизнью гораздо лучше, чем жизнью животных, которой мы жили.

Тавтология такой же бич Одессы, как отравления питьевой водой.

Но ничего. Это тоже интересно. Мы тут уже полюбили эти внезапности. Такое ощущение, что все события, которых не было все эти годы, собрались сейчас. Дай бог нам пережить их без потерь.

Хотя каждый ходит приподнятый.

Приподнятый и твой сын под той же фамилией.
7 сентября 1991 г., Одесса
Collapse )
а не их!, Мой

Пришли за "Яндексом"

Пришли за "Яндексом"
17 Август 2019
Сергей Медведев

Поделиться

К чему приведет возможная национализация "Яндекса"?

В Госдуму внесен законопроект, согласно которому крупные российские IT-компании не могут иметь более 20% уставного иностранного капитала.
Фактически это значит, что российский интернет-гигант "Яндекс" должен будет изменить структуру собственности и, вероятно, перейти под контроль государства.
Сейчас "Яндекс" – в известном смысле национальное достояние, но "национальное" – не значит "государственное".

Сергей Медведев: Будущее наступило буквально накануне каникул Государственной думы, когда был внесен законопроект о том, что российские IT-компании не могут иметь более 20% уставного иностранного капитала. По сути, это может означать, что крупнейший интернет-гигант, российский "Яндекс" может перейти под контроль государства. Возможна ли национализация "Яндекса"? Что это будет означать для лидера отрасли?

Корреспондент: В Госдуме рассмотрят законопроект о значимых для России интернет-ресурсах. Его автор, депутат "Единой России" Антон Горелкин, предлагает установить критерии, по которым сервисы будут признаваться значимыми для российской сетевой инфраструктуры. Доля иностранного капитала в таких ресурсах ограничивается двадцатью процентами, а владельцем такого сервиса сможет выступать только российское юридическое лицо или россиянин. "Значимость" ресурса будет определять специальная правительственная комиссия на основании предложений Роскомнадзора.

Служба будет оценивать количество пользователей сервиса, состав и объем накапливаемой информации и ожидаемый эффект для развития в России коммуникационной и информационной инфраструктуры.
В случае принятия закона правительство сможет устанавливать ограничения для сбора и обработки таким ресурсом информации о пользователях на территории России, а также, в случае нарушения условия о двадцати процентах, запрещать его рекламу.

В первую очередь законопроект нацелен на такие гиганты российского IT-сегмента, как "Яндекс" и "Mail.ru". В правительстве не очень рады законопроекту: глава Минкомсвязи Константин Носков выступил против, назвав "Яндекс" и "Mail.ru" национальным достоянием.
Тем временем, на фоне законопроекта акции "Яндекса" уже потеряли в цене на американской бирже, опустившись на 3,6%.

Принятый закон о суверенном интернете, аналоге "великого китайского файрвола", изолирует сеть технически и не затрагивает экосистему интернет-бизнесов в России. Это досадное упущение в конце июля и решил исправить автор законопроекта о значимости интернет-ресурсов, депутат от "Единой России" Антон Горелкин.

ПРОДОЛЖЕНИЕ в комментах и ПО ССЫЛКЕ
Collapse )
а не их!, Мой

Бережно, однако

В записке подросток написал, что он «решил уйти из жизни, и чтобы не расстраивать родственников, решил забрать их с собой».

Надеюсь, не мучались
PS
Оказывается Байрон о мелочевке писал
Самонадеянности и наплевизм переполнили и зомбоящик и протестную мелодекламацию и социальные сети
И ведь будь у него возможности то он и обо всем городе бы позаботился
Чтобы значит все в рай попали и не мучались
Collapse )