b_n_e (b_n_e) wrote,
b_n_e
b_n_e

Путин - взгляд нобелевского лауреата

Лауреат Нобелевской премии Герта Мюллер сводит счеты с политикой Путина ("Der Spiegel", Германия)
Герта Мюллер (Herta Müller)
© East News Imago Stock and People

01/10/2014
Лауреат Нобелевской премии 61-летная Герта Мюллер (Herta Mueller) провела первую половину своей жизни под гнетом румынской диктатуры. Российский президент Владимир Путин напоминает ей сотрудников секретной службы Секуритате.

Spiegel: Г-жа Мюллер, на этой неделе выходит в свет книга, в которой вы переносите своих читателей назад, во времена холодной войны, господствовавшей в Европе до 1989 года. Сегодня мы вновь являемся свидетелями конфликта между Востоком и Западом. Вас это удивляет?

Герта Мюллер: Кто мог ожидать чего-то подобного? Я считаю наглыми и рискованными те действия, которые позволил себе Путин, совершив аннексию Крыма. Он пытается коренным образом изменить миропорядок.

— Вы родились в 1953 году в немецкоговорящей деревне в Румынии и с 1987 года живете в Федеративной Республике. Румыния, как и Украина, принадлежала к социалистическому лагерю. Чувствуете ли вы особую связь с Украиной?

— Да, конечно. Когда утром я беру газету, я в первую очередь читаю статьи об Украине. Человек, приехавший из Румынии, вполне может оказаться родом из Украины. И если бы моя жизнь сложилась иначе, я могла бы жить там. Очень даже вероятно, что я бы оказалась в таком случае на Майдане в Киеве для того, чтобы участвовать в демонстрациях в защиту демократии. Это само собой разумеется. И у меня было бы такое же чувство отчаяния и разочарования, которые сегодня испытывают там многие люди. А также ощущение бессилия.

— Теперь, когда вновь разгорелся конфликт между Востоком и Западом, можете ли вы сказать задним числом, каковы были первые признаки?

— Россия возвращается назад к диктатуре, и это происходит, по крайней мере, со времени второго президентского срока Путина. Сначала говорили о том, что он хочет иметь управляемую демократию — ничего хорошего, на мой взгляд, подобный вариант не сулит.
Затем речь зашла о диктатуре закона. У нас в Восточной Европе уже существовала диктатура пролетариата. А теперь настала очередь диктатуры закона? А закон — это и есть Путин?
После этого появилась гомофобия, что также можно рассматривать как признак.
А также надуманные обвинения. Ограничение независимых средств массовой информации. Убийства журналистов, которые полностью так и не были раскрыты, в том числе в случае с Анной Политковской.
Так шаг за шагом создавалась закрытая система. И хуже всего теперь там людям моего возраста, которые верили в то, что Россия движется в сторону демократии.
Они еще не забыли советское время. И вот теперь оно возвращается.

— Но, судя по всему, речь не идет о возрождении социализма. Россия занимается поисками чего-то нового и хочет усилить русскость как идентификационный фактор.

— Там этот процесс уже приобретает расистский характер. Путин якобы защищает русское население на Украине, но никакой необходимости в этом нет, я сама очень часто там бывала и могу сказать, что в течение долгих лет украинцы и русские мирно сосуществовали. И поэтому неправильно говорить о том, что на Украине в настоящее время происходит гражданская война.
Там происходит имплантированный Россией конфликт, в котором речь идет о российских интересах. Советский Союз частично возвращается. И ничего при этом должным образом не осмысляется, а Путин совершенно не замечает того, что использует сталинскую лексику.

— Путин пользуется большой поддержкой в стране.

— Я не стала бы доверять опросам общественного мнения. Никто там не говорит то, что думает. Кроме того, свое воздействие оказывает пропаганда. Я знаю эту грязную пропаганду еще со времен социализма — все эти клише, например, клише об изнасилованиях. В Румынии в то время проводилась кампания против цыган, и поэтому, естественно, постоянно появлялись сообщения о том, что цыгане насилуют женщин. Теперь русские говорят о том, что украинские солдаты насилуют детей. Это вызывает определенные эмоции, подобные истории раздувают, и они воздействуют на население России, на людей, которые в течение десятилетий жили в условиях диктатуры и которые в политическом отношении, скорее, достаточно наивны.

— Но и на Западе существовало понимание политики Путина. Так называемые понимающие Путина люди не обязательно являются результатом воздействия российской пропаганды.

— Я постоянно спорю с людьми по поводу России. Многие на Западе не могут себе представить, что такое диктатура. Потому что они не испытали этого сами.

— Немецкий политик из партии СДПГ Эрхард Эпплер (Erhard Eppler), например, в своей статье, опубликованной в журнале Spiegel, защищал понимающих Путина людей. Эпплер родился в 1926 году, он жил при национал-социализме. Его друг по партии Клаус фон Донаньи (Klaus von Dohnanyi), 1928 года рождения, высказался в том же духе.

— По мнению этих людей, русские освободили Германию от Гитлера, и поэтому они должны быть благодарными им за это. Конечно, я тоже рада, что Вторая мировая война закончилась именно так — но что сегодня это, на самом деле, означает? Почему эти люди не могут представить себя в той ситуации, которая сложилась сейчас на Украине? Какие злодеяния совершили немцы на Украине во время Второй мировой войны? Разве из этого не вытекают определенные обязательства? Обязательства по отношению к украинцам?

— Многие восточные немцы, жившие в ГДР, также не согласятся с вашей критикой России.

— Вы знаете, люди, жившие в условиях диктатуры, были социализированы в соответствующих условиях. Диктатура проникает внутрь тебя и становится частью тебя самого. Поэтому, возможно, эти люди просто хотят защитить самих себя, когда защищают систему, с которой они чувствуют себя связанными. Это похоже на подсознательную ностальгию, которая находит свое выражение в политической сфере. Я приведу вам экстремальный пример: мой друг Оскар Пастиор (Oskar Pastior) провел пять лет в советском исправительно-трудовом лагере. Однажды он мне сказал: я прошел социализацию в лагере.
И он не был испуган, когда это говорил. Но, Боже мой, ведь это же правда! У него была ностальгия по лагерю. У людей возникает связь с тем, что оказало на них влияние, даже если это воздействие причинило им ущерб.
А, может быть, именно поэтому. Я испытала это на собственном опыте. Были моменты, когда я испытывала тоску по избиениям, по боли, по унижению. Это ужасно.

— В своей книге вы рассказываете о том, как вы росли в условиях диктатуры, о ваших приспособившихся родителях, а также о том, что вы сами достаточно рано уже не были готовы подстраиваться. Откуда взялась у вас эта решимость?

— Ниоткуда, просто все так получилось, и у меня не было другого выбора. Когда мой отец напивался, он распевал нацистские песни. Когда мне исполнилось 17 лет, я подумала: в этом возрасте он в составе войск СС пошел на войну. Я понимала, что и я живу при диктатуре. Но я не хотела быть такой, как он.

— Дети склонны к тому, чтобы, хотя бы внешне, защищать своих родителей и видеть хорошее даже в плохом. Вы уже в своей первой книге «Низины» (Niederungen), вышедшей в свет в 1982 году, жестко свели счеты со своим происхождением. Как так получилось?

— Мои родители все время ко мне придирались. Они меня не поддерживали. Когда у меня начались проблемы с секретной службой, они сразу же дистанцировались от меня. Я также понимала, что не могу им ничего о себе рассказывать. Потому что я знала, что они все выложат на допросе.

— Вы росли в условиях диктатуры, в том числе в обыденной жизни, и у вас не было другого выхода. Какими образом ребенок, которому все преподносится как нечто нормальное, не воспринимает это как правильное?

— Потому что все было так ужасно. Уже в гимназии — каждый день проводился контроль. Длина юбки, длина волос. И у каждого был собственный номер. Тебя везде в городе могли узнать, и на тебя донести. Номер должен был быть прикреплен к блузке, к пальто, он должен был быть заметным на рукаве, и его нужно было прочно пришить, чтобы его нельзя было снять и ходить неопознанным по городу. Когда мне было уже больше 20 лет — боже мой! — я уже понимала, где я нахожусь.
Я знакомилась все с большим количеством функционеров. Самые ужасные из них были на фабрике, где я работала. Это были ограниченные, неотесанные, ужасные люди. И они очень высокомерно вели себя по отношению к другим сотрудникам.
Их самолюбование было отвратительно. А их язык был грубым и лживым: «Счастье народа». Никто не был счастливым.

— В своей книги вы пишете о том, что в то время функционеров и сотрудников тайной полиции можно было узнать по их манере поведения. Путин раньше работал в спецслужбе. Он тоже типичный представитель?

— Абсолютно. Для меня он все еще является прототипом социалистического функционера.
Его жесты, характерные черты. Путин ни с кем не обращается как равный с равным. Он совершенно к этому не привык. Он сидит с широко расставленными ногами. Рядом с ним собака. И в этом все, в этом все. А еще и стремление манипулировать в общении с людьми. Сотрудники спецслужб проходят специальную психологическую подготовку. Когда они с кем-то имеют дело, они думают о том, каким образом перехитрить этого человека и сбить его с толку. Это входит в основную профессиональную подготовку.

— Исключений не бывает, и бывший сотрудник спецслужбы не способен измениться?

— Путин является президентом, и его окружает лишь покорность. И у него нет достаточного количества качеств для того, чтобы он мог в чем-то усомниться относительно самого себя. Мы часто видим в новостях: Путин за столом, все вокруг него молчат, они затаились и думают только о том, чтобы не сделать никаких неправильных шагов.

— Но существует мнение, что поведение Путина является реакцией на высокомерие Запада. Некоторые люди считают, что Запад, если говорить упрощенно, смотрит на Россию сверху вниз: сначала изучите основы демократии.

— Я считают правильным то, что Запад на этом настаивает. И именно в этот момент стало понятно, что Путин не может и не хочет жить в условиях демократии. Он бойкотирует ее, он с ней борется, проявляя при этом бесконечное упрямство. И не Западу нужно это разделение на Восток-Запад, на друзей и врагов. Это нужно Путину для достижения своих целей.
Все, что находится за пределами этого, он объявляет враждебной территорией: «они пытаются что-то предпринять против нас, а мы должны с этим бороться».
Кроме того, Запад не издевается так над Путиным, как Путин над Западом.

— Как это происходит?

— Нут вот, например, русских солдат на Украине спрашивают, что они там делают, а они отвечают, что проводят отпуск.
Мы на отдых едем с домом-прицепом, а они на танках? Танк как русский вариант автоприцепа?
И такие вещи Путин приводит в качестве оправдания? Это оскорбляет наш разум. Это цинично, лживо и отвратительно.

— Федеральный канцлер уже в течение нескольких месяцев с помощью слов пытается умиротворить Путина. Что вы думаете о подобном способе?

— По-другому нельзя, ведь она не может использовать вооруженные силы. Она только должна понимать, что слова в первую очередь способствуют самоуспокоению. Санкции болезненны для Путина, и он не рассчитывал на то, что они будут приняты.
И у него возникнут серьезные проблемы.
Ведь в России ничего нет, никакой инфраструктуры. Да, если Путин решил бы позаботиться о том, чтобы у людей были ботинки и зубы, а также приличное медицинское обслуживание, то ему было бы чем заняться.
Ему не нужна война, ему и без того дел хватает.

— Вы принадлежите к числу немногих писателей в Германии, при упоминании о которых сразу же возникает прилагательное «политический». Все свои книги вы посвятили борьбе с диктатурой. А каждодневная реальность в условиях демократии не дает вам достаточного количества материала?

— Просто создается такое впечатление. Но даже когда я пишу о диктатуре, современная действительность в этом присутствует. Возможно, варианты поведения моих персонажей я только что увидела на улице.

— Ваш роман «Качели дыхания» (Atemschaukel) вышел в 2009 году. После этого вы опубликовали том со стихотворными коллажами, а сейчас еще выходит книга с вашими интервью. А когда появится следующей роман?

— Роман ничем не лучше, чем коллаж. Для меня здесь нет никакого различия. А книга с интервью потребовала от меня больших усилий. Я долго болела, но поскольку я обещала написать книгу, я это сделала, хотя мое физическое состояние еще было слабым. Я все равно чувствовала себя плохо, я бросила курить и у меня были жуткие абстинентные явления, и моя голова, на самом деле, была блокирована. Кроме того, мне было сложно вновь заняться книгой, основанной на истории моей жизни.

— То есть вспомнить ваше детство, работу на фабрике, допросы сотрудников секретной службы?

— Да, для того, чтобы показать какие-то вещи, нужно внутренне так близко к ним подойти, чтобы они тебя захватили. У меня не очень крепкие нервы. Я предпочитаю уклоняться от подобных вещей.

— Но если ваше обращение к прошлому так болезненно, то почему вы занимаетесь поиском его в своей работе?

— Что-то сделало писательскую работу необходимой, и я даже не знаю, что именно. Это меня защищало, когда я стала писать. Во внешнем мире, естественно, появились угрозы, поскольку я получила проблемы с секретной службой, с собственной семьей.

— Писание книг как защита и как опасность?

— Да. Две эти вещи присутствуют: тебя начинает затягивать, и одновременно появляется страх, что ты этого не сможешь выдержать. Я не выбирала писательский труд. У меня были друзья, которые что-то писали, меня интересовали книги, и из этой ситуации возникла привычка, а на основе привычки появилась почти зависимость — точно не могу сказать. И в какой-то момент процесс писания становится частью тебя самой. Возможно, именно поэтому я продолжаю этим заниматься. Потому что в этом есть часть меня самой.

— Вы очень тяжело болели — вы перенесли разрыв желудка. Было тяжело не иметь возможности писать?

— Нет, не тяжело. Я и перед этим не занималась постоянно написанием книг. Было бы ужасно, если бы я вынуждена была постоянно что-то писать. После каждой новой книги я говорю себе: больше я этим заниматься не буду. Потому что в процессе работы у меня возникает страх, что я это не смогу выдержать. А еще и потому, что я такая одержимая — ни о чем другом не могу думать и ничем другим заниматься. Все остальное лишается смысла. Я должна найти все необходимые слова для того, чтобы описать, как это было на самом деле. А слова сильно отличаются от жизни. Написать рассказ таким образом, чтобы он действительно затрагивал жизнь, — нелегкая задача.

— Сама жизнь лучше, чем пытаться ее описывать?

— Намного лучше. У меня два вида боязни смерти: по политическим причинам, а теперь еще из-за болезни. Я вновь поняла, что мне нравится жизнь. Очень даже нравится, черт возьми.

— А что конкретно в ней хорошего?

— Все! Все что угодно. И в жизни нет ничего насколько плохого, что лишало бы человека смысла продолжать жить.
В любом случае нет необходимости определять, когда жизнь имеет смысл, когда она стоит того, чтобы жить, а когда нет.
Подобные вещи определяют враждебные человеку системы, и в конечном итоге они определяют также, когда жизнь становится бессмысленной, то есть не имеет никакой ценности, как это делали нацисты.
И тогда цивилизация прекращается. Боже правый! Ведь смысл жизни каждый ищет для себя.

— Г-жа Мюллер, мы благодарим вас за беседу.
Оригинал публикации: Nobelpreisträgerin Herta Müller rechnet im SPIEGEL-Gespräch mit Putins Politik ab
Опубликовано: 29/09/2014 16:28


Читать далее: http://inosmi.ru/world/20141001/223345299.html#ixzz3Es82qYwT
Follow us: @inosmi on Twitter | InoSMI on Facebook
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments